Казачество юга России: три ветви, Албазин и почему «отдельная нация» не прижилась

Александр Артамонов признаётся: темы, которые ему интересны, часто неудобны для власть имущих. Северный Кавказ — одна из них. Казачество — другая. У него происхождение одновременно северокавказское и казачье (кубанская линия, связь с кабардинцами); дед в больших чинах советовал «эту тему обходить» — не научился.

Толчком к выпуску стала ночь в Брестской крепости в июне: до рассвета он говорил с историком кубанского казачества Алексеем Николаевичем Никитиным (сибиряк, женат на казачке, преподаватель университета МВД) — «родственная душа», более 20 лет в теме.

Не «асфальтовые казаки», а дух станицы

Артамонов категорически не принимает насмешки про «асфальтовых казаков», якобы никогда не сидевших в седле. В семье — конники; молодость «сотни километров на лошади». В казачьих училищах (в том числе Тимашёвск) он видит иной дух, чем в «средневзвешенной» школе: фланкировка шашкой (и девочки тоже), рукопашная, два языка, танцы, кодекс чести, подготовка к парашютному спорту — без сегрегации по полу, «у казаков её никогда не было».

Дух, считает он, сложно воспроизвести искусственно — «земля диктует снова и снова». Нынешние дети в станицах вокруг Тимашёвска не могут быть прямыми биологическими преемниками дореволюционных жителей, но преемственность духа для него реальна. Возрождение казачества на Северном Кавказе он скорее признаёт свершившимся, чем «ещё только начинающимся».

Три ветви юга

Схематично Артамонов предлагает держать в голове три рукава южнорусского казачества (их больше, но так удобнее):

1. малоросское / запорожская линия;
2. донское;
3. кубанское.

Они смыкаются и спорят друг с другом — особенно после появления суверенной Украины, когда часть казаков на Украине видит себя наследниками Запорожской Сечи, а краснодарские — ведут бесконечные диспуты «кто настоящий». Для контекста Малороссии он отсылает к книге Юрия Кота «Украинцы, запятая, мы русские» и к работам Нарочницкой, Широкорада и других.

Тихий Дон для него — «мекка» казачьего мира, основа основ. Кубань — моложе по оформлению войска, плотно примыкает к Северному Кавказу: англосаксонским словом он называет это фронтиром — постоянный воинственный контакт с османским миром.

Отдельно — шок для многих соотечественников: чеченцы (нохчи) к концу XVIII — началу XIX века во многом ещё были православными; суннитов было мало; в Грозном, говорит он, можно увидеть руины церквей, где молились чеченцы. То же — про адыгов/кабардинцев; моздокские черкесы остались православными. Османская экспансия «перерабатывала» Северный Кавказ.

Налоги Речи Посполитой, колья и письма в Москву

Южнорусское казачество Артамонов читает как попытку вырваться из колониально-налогового гнёта, сопоставимого — со ссылкой на Хантингтона — с тем, что Западная Европа потом творила в Африке: первыми «колониями» просвещённых европейцев были славяне (и ирландцы), а не африканцы. Через поляков давление дошло до русских земель; рабами торговали через Крым, на венецианских галерах человек «жил два–три месяца».

Люди уходили туда, где «больше уважают и меньше угнетают», затем защищали веру. Цепочка восстаний, которые он перечисляет: 1625 (Жмайло), 1630 (Тарас Федорович), 1635 (Сулима), 1637 (Павлюк), 1638 (Острянин и Гуня). После Павлюка, по его рассказу, ляхи от Днепра до Нежина (~130–150 км) уставили путь столбами с людьми, посаженными на кол живьем. На каждое восстание — письма московскому государю: «примите под свою руку». «Не напоминает Донбасс?» — спрашивает он.

Отсюда и логика Богдана Хмельницкого. Казачество для него — русское воинское сословие, вобравшее многие этносы, «как вся наша страна»: не закрытая каста (войти можно за одно–два поколения), но с ясным условием — быть воином, защитником веры, нести ответственность за семью. Формула, которую он слышал в Краснодаре: успокоится тогда, когда каждый русский станет казаком по духу.

Албазинцы: от осады до охраны императора

Малоизвестная ветвь — албазинские казаки. Отряд (по его сведениям, связанный с кубанским войском) в конце XVII — начале XVIII века держал небольшой острог на дальневосточной границе против многотысячного китайского войска. Китайцы считали землю своей податной; казаки оборонялись до исхода боеприпасов. Предложение приближённого императора: или всех вырежут, или — раз защищались с честью — идут в личную охрану императора.

Круг решил: согласиться. Служили поколениями; потомки, говорит Артамонов, до 1970–80-х ходили в православную церковь в Пекине и продолжали называть себя казаками — уже китайцы казачьего происхождения. Император велел дать жён из вдов знатных чиновников — деталь, которую он оставляет китаистам.

Дон, «Россия» и «Русь», отказ от отдельной нации

В 1613 казаки поддерживают избранного царя; в 1614 донское войско получает царское знамя (хоругвь). Писатель-казак Иван Ульянов (1803–1874) для Артамонова важен различением: Россия — весь круг русских земель (язык, православие, защита), а Русь — центральные «волости», не казачья земля. Казаки — защитники России, но со своими особенностями, близкими к вече/кругу и прямой демократии, а не к западной партийности.

Дед Ивана Ильич на вопрос школьницы-мамы «ты кто?» отвечал: сначала «казак», потом — «русский казак».

Первая попытка раскола — Холмский (Новочеркасск, газета «Голос казачества», 1912): ввести казачество как отдельную национальность, отдельную от России. На выборах группа не прошла — «казаки не приняли». Годы жизни 1883–1921. Самоопределение «от всех остальных» он сравнивает с идеей, которая, по его мнению, погубила сегодняшнюю Украину.

Итог Артамонова: казак — не декоративный бренд и не «нация вне России», а воинская традиция южных степей, три ветви которой спорят между собой, но исторически просились под Москву от польского кола и дошли даже до охраны китайского императора. Полный рассказ — в выпуске на Delib.