Народная история России: Шевченко открывает «рыбный» четверг

«Всякая настоящая история начинается с визита трёх богинь», — шутит Максим Шевченко в начале четвергового цикла. Гера, Афина, Афродита — пастух Парис — Троянская война: камень в мутное озеро времени, волны до сих пор доходят до нас. Шутка про «рыбные дни» проще: родился 22 февраля, по гороскопу рыба — и каждый четверг будет говорить о том, что такое народная история России.

Для него это неизвестная история. Ориентир — книга Говарда Зинна A People’s History of the United States (1980): взгляд не глазами президентов и сенаторов, а индейцев, рабов, рабочих, фермеров, женщин, иммигрантов. Зинн писал на сломе пост-вьетнамской травмы; войну, напоминает Шевченко, втянули либералы-демократы Кеннеди и Джонсон, а не «правые фашисты». Моральную катастрофу Америки мир знает по «Взводу» и «Апокалипсису сегодня»; вьетнамский взгляд на пять миллионов погибших — почти не знает.

России, по словам ведущего, системной «народной истории» нет. Есть блестящие истории государственности — от Татищева до Ключевского и Соловьёва. Самая нелюбимая у него — Карамзин: «политический придворный конструктивистский текст» либерально-масонских мифов империи. До варягов в этой схеме — туман: вятичи, кривичи, радимичи… и вдруг «нет порядка», призвали Рюрика.

Миф о призвании и чужие слова о предках

Шевченко сравнивает американский Thanksgiving — индейцы кормят голодных протестантов с «Мейфлауэра» — с рассказом о славянах, будто сами позвали «ЧВК из Балтийского моря» княжить. В такую историю, говорит он, «поверить может только сумасшедший» — и тем не менее она стала фундаментальным мифом, делающим предков «презренными туземцами» без собственной политической организации.

О славянах мы вынуждены верить врагам и соседям: Геродот — про скифов, византийцы — про осады, Димитрий Солунский, Морея на Пелопоннесе столетие со славянской элитой. Первый «наш» источник — Повесть временных лет, XII век, «некий монах Нестор». Уже общее место: всю ПВЛ один Нестор не писал; церковное предание о личности есть, исторических документов почти нет. Был ли автор киевлянином, славянином или греком при митрополитах, не говоривших на языке населения, — вопрос открытый. Уверенные списки племён Шевченко называет передачей исторического анекдота.

Смысл ПВЛ, по его чтению, почти греческий: хаос → логос в виде варягов → русский космос. Всё сужено к оправданию династии Рюриковичей. Письменность христианство принесло — да; но фиксация жизни большинства в придворных текстах не появилась. К XII веку, предполагает Шевченко, уже могли появиться поколения, ещё державшие связь с дохристианской почвой, но уже владевшие книжной культурой — и всё равно до нас дошла в основном версия для двора.

Реки вместо римских дорог

Археология тоже скупа: огненные погребения, мало сохранных могил, «апофеоз беспочвенности» (слово Шестова Шевченко переносит на почву истории). И всё же почва есть: «мы знаем, чувствуем, видим сны» — земля была нашей.

Принципиальное отличие от Европы: не было римских дорог. Хлодвиг, Аларих, Аттила шли по наследию империи — к городам с термами и рынками. У нас — бескрайние леса и реки как артерии: Балтика, Нева, Волхов, Ильмень, Волга к Каспию. Жизнь организовывалась вдоль воды, не вдоль камня легионов. Шевченко вспоминает римскую дорогу под Реймсом, по которой до сих пор ездят, — и спрашивает: неужели тысячелетия на среднерусской равнине прошли «без порядка», пока не приплыл Рюрик?

Меньшинство, миф и молчание большинства

Александр Пыжиков, говорит ведущий, настаивал: источники о большинстве есть — предания и легенды. Их нельзя цитировать «в лоб», их надо расшифровывать: в них зашифрована память столетий, архетип в духе Юнга. Почему прямых текстов мало? По версии Шевченко, меньшинство уничтожало носителей памяти, чтобы отвязаться от большинства. Подлинная власть меньшинства держится на внешнем мифе.

Религиозное оправдание власти он обсуждает осторожно: Христос для него — вслед за Толстым — образ предельной праведности; но народ жил в другом пространстве, о котором мы знаем обрывками. Меньшинство предстаёт цивилизаторами византийской миссии и варяжского «порядка»; большинство — «тёмным», на «ночной стороне» (формула Флоровского о старообрядцах, расширенная на общий взгляд элит). Бабка с травами — «ведьма»; книжный лекарь — авторитет. Летописи заказывает знать; иногда князей возводили хоть к Иафету и фараонам — лишь бы оправдать власть не одним насилием.

Пётр-методолог и 4 ноября

Даже про 1700-й год, замечает Шевченко, уверенный рассказ в 2026-м часто фантастика — что уж про IX век. Пётр у него — не просто «антихрист» народного ужаса, а рационалист-методолог в духе Лейбница / школы Щедровицкого: человек не умещается в идеальную конструкцию — «обрубить голову или ноги». Отец, Алексей Михайлович, хотел войти в ансамбль европейских государей; сын хотел, чтобы «бабы рожали как надо» и город строился по линиям. Народ отвечал гарями — ещё с отца и сестры.

На вопрос о 4 ноября отвечает жёстко: день изгнания интервентов из любимой Москвы — важнейший праздник, победа над западной интервенцией. Инициаторы — не бояре и не Романовы (Михаил сидел в Кремле ребёнком под поляками; с оценкой Пыжикова о «манипуляциях» Филарета Шевченко не согласен): Кузьма Минин, князь Дмитрий Пожарский, и забытый в романовское время Дмитрий Трубецкой — родовитый командир ополчения и претендент на венец, которого отодвинула легенда о «казачьем царе» Мише.

Вернуть землю себе

Финал первого выпуска — не только прошлое. Ивановская область пустеет; в белорусской деревне деда жизнь ещё стоит. Задача, по Шевченко: преумножение — минимум двое, лучше трое детей — и обратное движение на землю Ярославской, Владимирской, древнерусской середины: община берёт землю, требует передачи без кабального кредита, живёт достоинством, как молокане в Азербайджане. Кадастр хозяев миллионов гектаров скрыт; пашня стала охотничьим угодьем новой знати. В городах народ — «живая нефть» для платформ; на земле элите он уже не нужен. «Нас заменят другие» — сравнение с логикой вытеснения палестинцев он проводит как общий принцип силы и мифа о «дарованной земле», не как этническую теорию.

«Средняя полоса — моя родина, другой не будет», — говорит москвич Шевченко. Вернуть землю и заново её населить трудно — но другого пути, по его словам, нет. Продолжение цикла — по четвергам на Delib.